Аристократический менталитет, медитация (5) - Ницше, "По ту сторону добра и зла"

[gest]

Из души человека нельзя изгладить того, что больше всего любили делать и чем постоянно занимались его предки: были ли они, например, трудолюбивыми скопидомами, неразлучными с письменным столом и денежным сундуком, скромными и буржуазными в своих вожделениях, скромными также и в своих добродетелях; были ли они привычны повелевать с утра до вечера, склонны к грубым удовольствиям и при этом, быть может, к еще более грубым обязанностям и ответственности; или, наконец, пожертвовали ли они некогда своими привилегиями рождения и собственности, чтобы всецело отдаться служению своей вере - своему «Богу» - в качестве людей, обладающих неумолимой и чуткой совестью, краснеющей от всякого посредничества. Совершенно невозможно, чтобы человек не унаследовал от своих родителей и предков их качеств и пристрастий, что бы ни говорила против этого очевидность.

Здесь Ницше, по сути, пытается сформулировать теорию менталитетов. Он даже перечисляет те самые стереотипные признаки. "Трудолюбивые скопидомы, скромные в вожделениях и добродетелях", буржуа. Варваров и аристократов ("хищников") Ницше объединил в одну группу, так как в большинстве версий эти два менталитета генетически связаны, но при этом "привычные повелевать", скорее, аристократы, а "склонные к грубым удовольствиям и грубым обязанностям" (пилить, мочить, крышевать) - варвары. Аристократы как-то больше по утончённым удовольствиям специализируются. Ну а "отказавшиеся от привилегий рождения ради служения высшей идее" - это, конечно, интели. (В концепции Переслегина, как и у Ницше, они произошли от аристократов - что кажется мне не таким уж однозначным).
Заметьте, что, по мнению Ницше, менталитет передаётся через родителей. У Переслегина это лишь один из факторов. Впрочем, во времена Ницше не было кинематографа.
И да, певец сверхчеловека практически признаётся, что он не аристократ, а интель, медитирующий на аристократию, ведь он родился в семье потомственного священника.

Рискуя оскорбить слух невинных, я говорю: эгоизм есть существенное свойство знатной души; я подразумеваю под ним непоколебимую веру в то, что существу, «подобному нам», естественно должны подчиняться и приносить себя в жертву другие существа. Знатная душа принимает этот факт собственного эгоизма без всякого вопросительного знака, не чувствуя в нём никакой жестокости, никакого насилия и произвола, напротив, усматривая в нём нечто, быть может коренящееся в изначальном законе вещей, - если бы она стала подыскивать ему имя, то сказала бы, что «это сама справедливость». Она признаётся себе при случае, хотя сначала и неохотно, что есть существа равноправные с ней; но как только этот вопрос ранга становится для неё решённым, она начинает вращаться среди этих равных, равноправных, соблюдая по отношению к ним ту же стыдливость и тонкую почтительность, какую она соблюдает по отношению к самой себе, сообразно некой прирождённой небесной механике, в которой знают толк все звёзды. Эта тонкость и самоограничение в обращении с себе подобными является лишним проявлением её эгоизма - каждая звезда представляет собой такого эгоиста: она чтит себя в них и в правах, признаваемых ею за ними; она не сомневается, что обмен почестями и правами также относится к естественному порядку вещей, являясь сущностью всяких отношений. Знатная душа даёт, как и берёт, подчиняясь инстинктивной и легковозбуждаемой страсти возмездия, таящейся в глубине её. Понятие «милость» не имеет inter pares никакого смысла и благоухания; быть может, и есть благородный способ получать дары, как бы допуская, чтобы они изливались на нас свыше, и жадно упиваться ими, как каплями росы; но к такому искусству и к такому жесту знатная душа никак не приноровлена. Её эгоизм препятствует этому: она вообще неохотно устремляет взор свой в «высь», предпочитая смотреть или перед собой, горизонтально и медлительно, или сверху вниз: она сознаёт себя на высоте.

Здесь всё прекрасно, и особенно мысль, что эгоист любит других эгоистов за то, что видит в них себя - я люблю это цитировать. Отметьте перекличку с Галковским, " Её эгоизм препятствует этому: она вообще неохотно устремляет взор свой в «высь», предпочитая смотреть или перед собой, горизонтально и медлительно, или сверху вниз: она сознаёт себя на высоте" и "в одном (и высшем) отношении собака совершеннее волка... Собака, и это качество исключительное, самому мудрому волку недоступное совершенно, – собака способна на контакт с высшим существом".

Группы ощущений, которые могут наиболее быстро пробудиться в глубине души, заговорить и давать приказания, имеют решающее значение для всей табели о рангах ее ценностей и в конце концов определяют скрижаль ее благ. Оценка вещей данным человеком выдает нам до некоторой степени строение его души и то, что она считает условиями жизни, в чем видит подлинную нужду. Положим теперь, что нужда сближала издревле лишь таких людей, которые могли выражать сходными знаками сходные потребности, сходные переживания, тогда в общем оказывается, что легкая сообщаемость нужды, т. е. в сущности переживание только средних и общих явлений жизни, должна быть величайшею из всех сил, распоряжавшихся до сих пор судьбою человека. Более сходные, более обыкновенные люди имели и всегда имеют преимущество, люди же избранные, более утонченные, более необычные, труднее понимаемые, легко остаются одинокими, подвергаются в своем разобщении злоключениям и редко распложаются. Нужно призвать на помощь чудовищные обратные силы, чтобы воспрепятствовать этому естественному, слишком естественному progressus in simile, этому постепенному преобразованию человечества в нечто сходное, среднее, обычное, стадное - в нечто общее!

Ницше опять пытается отрефлексировать концепцию менталитета. "Более сходные, более обыкновенные" - это буржуа, антиподы аристократов, удивительно живучий типаж. При всей своей внутренней силе, аристократы подобной живучестью похвастаться не могут, чем отличаются от тех же варваров. [Вообще, буржуа слабые, но живучие; крепко скроенные варвары являются экспертами по выживанию в агрессивной среде; а интели объединяют в себе и хлипкость, и неумение жить.]

Что касается разобщённости и одиночества аристократов, то об этом мы сегодня уже говорили:

...Изначально, да, аристократический статус был именно формальным, очевидным. Если человек с оружием и на коне, значит, он благородный. И с ним нужно взаимодействовать в рамках тех или иных правил.

С тех пор - и Ницше об этом пишет - всё изменилось. "Но наконец наступают-таки благоприятные обстоятельства, огромное напряжение ослабевает; быть может, уже среди соседей нет более врагов, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, проявляются в избытке. Одним разом разрываются узы, и исчезает гнет старой культивации... Вариации, в форме ли отклонения (в нечто высшее, более тонкое, более редкое) или вырождения и чудовищности, вдруг появляются на сцене в великом множестве и в полном великолепии; индивид отваживается стоять особняком и возноситься над общим уровнем... Сплошные новые «зачем», сплошные новые «чем» выступают на сцену, нет более никаких общих формул, непонимание и неуважение заключают тесный союз друг с другом".

Следовательно, я говорю: "наш мир чужд аристократическим ценностям, и сословия давно отменили. А значит каждый, кто выбрал эту «маску», сам пишет собственный кодекс, и судьба его – быть одиноким в толпе забывших честь". Но менталитет складывался во времена, когда сословия существовали. И, значит, остаётся "чувство сословной принадлежности" - хотя человек вполне может прожить жизнь и не встретить себе подобных.