Ещё один довесок

[gest]

Проходим через несколько итераций, включая любимую Сталиным "революцию рабов", которая "покончила с рабовладельческим обществом"...

Так как Поршнев был не только марксистом, но и историком, он считал, что понимать это нужно иносказательно. Само рабовладельческое государство, как таковое - это эксплуататорское ядро, а варварская периферия - это его оболочка, поставляющая необходимые для функционирования ядра ресурсы. Соответственно, в процессе их взаимодействия варварская периферия развивается, а рабовладельческий центр стагнирует. И кончается это всё вторжением варварских племён, которое представляло собой ту самую революцию угнетённых, покончившую с рабовладельческим обществом. (И потому европейские феодалы постарались воспроизвести и законсервировать на новом витке нравы воинов эпохи военной демократии и великого переселения народов.)

...Надо сказать, от всего это за версту несёт маоистской концепцией противостояния Глобального Города и Глобальной Деревни.

Из книги Олега Витте "Творческое наследие Б.Ф. Поршнева и его современное значение":

"«Внешнее» и «внутреннее» рабовладельческих обществ

Поршнев предложил решительно пересмотреть содержание понятия «рабовладельческое общество».

Он показал, что рабовладельческое общество как внутренне связанный социальный организм, как единое развивающееся целое не может быть сведено к рабовладельческому «государству». Слишком много связей и противоречий, которые безусловно являются сугубо внутренними для системы классической рабовладельческой экономики, не могут быть обнаружены внутри границ «государства». Где же тогда, — пишет Поршнев, — «подлинная граница внешнего и внутреннего? Не ошибаемся ли мы, поддаваясь политико-юридической иллюзии, будто она совпадает с границей государства?» «Не проявляется ли в этом», — пишет он в другой статье, — «некоторое наследие государственно-правового взгляда на исторический процесс?» Ссылаясь на работы советского историка А.Мальчевского, Поршнев пишет:

«Процесс воспроизводства в античном рабовладельческом обществе оказывается невозможным без регулярных и грандиозных по своим масштабам захватов „извне“, причем захватов не только продуктов труда других народов, но прежде всего части самих этих народов, становящихся внутри рабовладельческого государства основной производительной силой, основным производящим классом».

Или в другом месте:

«Чем был бы древний Рим без непрестанно пополнявшихся рядов германских, кельтских, славянских и прочих рабов, строивших города и дороги, храмы и дворцы, возделывавших поля и создававших роскошь? Но в то же самое время разве кто-нибудь умел в варварской глуши своей родины выполнять именно такую работу, которую потребовали от него новые господа?»

Этими особенностями рабовладельческая система отличается от феодальной и наиболее выпукло — от буржуазной: в последних «основной производящий класс» вполне «уживается» внутри государственных границ. «Внешние захваты» при феодализме или капитализме, разумеется, имели место, но выполняли, главным образом, противоположную функцию. В рабовладельческой системе отказ от масштабных внешних захватов грозил неизбежным упадком и торможением поступательного развития, тогда как при капитализме тормозом поступательного развития оказывался, напротив, именно переход к таким захватам, ибо, смягчая классовые противоречия, позволял обойтись без развития, как говорят марксисты, производительных сил и производственных отношений, которое «внутри» уже стало необходимым.

Поршнев предлагает более широкий взгляд на рабовладельческое общество:

«При более широком взгляде представляется, что „варвары“ и „греки“, „варвары“ и „римляне“ были органически прикованными друг к другу половинами или полюсами сложного огромного единства. Это было антагонистическое единство. При этом не только рабовладельческое государство нельзя мыслить себе вне окружающей варварской среды — источника всех его жизненных сил.
Сами варварские народы подверглись глубокой трансформации в условиях этого великого противостояния».

Из всех гипотез, предложенных для объяснения причин возникновения у варварских народов так называемых «военных демократий», — продолжает Поршнев, — «особенно заманчивой представляется та, которая видит в этой своеобразной государственности, возникшей раньше возникновения классов, государственность, обращенную вовне, порожденную непосредственно или опосредованно существованием военной угрозы со стороны ближе или дальше лежащего рабовладельческого государства».

Поршнев подчеркивает, что описанная им специфика рабовладельческого общества может быть обнаружена по всему миру:

«В античном мире такая граница, как Римский вал, отделяет не одну „страну“ от других, а сложную совокупность рабовладельческих территорий и популяций, охваченных некоей политической общностью, от множества окрестных, но неотторжимых от этой общности варварских племен и народов, где воспроизводится основная производительная сила самого античного общества».

«Великие рабовладельческие державы древнего Ирана, древней Индии, древнего Китая, эллинистических государств Азии были окружены такими же океанами бьющихся об их берега варварских народов, то оборонявшихся, то нападавших, выражавших не в меньшей мере, чем на Западе, нечто отнюдь не „внешнее“, а внутренний антагонизм древнего мира как поляризованного целого. Чем глубже становилась эта поляризация, чем отчетливее она материализовалась в форме всяческих китайских стен и римских валов, тем неизбежнее приближался час прорыва».

Тем самым приближался час «феодального синтеза», того революционного процесса диффузии двух половин или полюсов рабовладельческого целого, из которого вырастет уже феодальное общество.

Почему, однако, в группу классических рабовладельческих обществ не попал древний Египет и другие подобные ему цивилизации? Анализ развития различных рабовладельческих обществ привел Поршнева к выводу о возможности выделить «в широком смысле» три ступени развития рабовладельческого строя:

«1) домашнее (или патриархальное) рабство, являющееся если не полностью, то в значительной степени экзогенным;
2) более развитое рабство древневосточных обществ, имеющих тенденцию поработить население внутри страны и закрепить его порабощенное положение;
3) античное рабство, являющееся снова по преимуществу экзогенным и связанное с решительным запрещением обращать в рабство сограждан».

Цивилизации, в которых переход со второй ступени на третью по каким-либо причинам оказался заблокирован, утратили возможность дальнейшей эволюции по пути «рабовладельческого прогресса». Поэтому примеры ярких исторических тупиков, в которых они оказались, лишь подчеркивают безальтернативность описанного выше пути поступательного исторического развития через третью ступень рабства к феодальному синтезу.

Поршнев не мог не понимать, что излагаемая концепция эволюции рабовладельческой формации и ее революционной трансформации в феодальную автоматически ставит под сомнение один из официальных предметов «советской гордости»: отечественная история не знала рабства. Ведь характер связи Киевской Руси с Восточно-Римской империей, с Византией, очевидно, укладывается в общую логику: Русь действительно не была рабовладельческим государством, поскольку была источником пополнения рабов для такого государства в рамках единого социального организма.

Поэтому Поршнев ограничился предельно осторожным рассуждением на эту тему:

«Но ведь отнюдь не лишено объективных оснований и отнюдь не обидно ни для западноевропейских стран, ни для России, что Киевская Русь стоит к Восточной Римской империи примерно в таком же историческом отношении, как Франкское государство — к Западной Римской империи».

В своем анализе «рабовладельческой формации» Поршнев не ограничился решительным пересмотром понятия «рабовладельческое общество». Он предложил столь же серьезный пересмотр и понятия «рабство», о чем будет сказано ниже в разделе Философия истории как социальная философия.

В заключение темы единства истории приведу одно характерное методологическое замечание Поршнева:

«Подлинный историзм должен всегда видеть целый процесс исторического развития человечества и, сравнивая любые две точки, соотносить их с этим целым процессом. […] Только такой взгляд дает мировой истории подлинное единство. Тот, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный период времени, — не историк, он знаток старины и не больше: историк только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе»".

Comments

Эзотерический маоизм

[i-ddragon.livejournal.com]

Маоистам пора принять Хаосизм. Мол, есть глобальный город - цивилизованная Империя Зигмара с культом, который тормозит изучение магии (т.е. развитие производственных сил). И есть глобальная деревня, варварская угнетённая периферия - Норска, Кургания и т.д.

Re: Эзотерический маоизм

[gest]

Да, это хорошо.

[nik-pog.livejournal.com]

Вы сами в это верите?

На счет последнего, вспомнился диалог:
- Ваши построения выглядели бы убедительнее, если бы вы привели какие-то примеры и факты по развитию общества, науки и экономики Франции в 17-18 веке, а не фонтанировали общими словами и монголо-римлянами (вы античник? или номадовед?)
- Мелкие детали лишь излишне усложняют картину, попробуем смотреть в целом. Во всем должен быть какой-то смысл... *бла-бла-бла* Я геймер в циву и тотал вар, а что?
- Мелкие детали рушат на корню вашу картину...

Вот как бы у этого Поршнева та же беда, если, конечно, я правильно понял содержание последних трех постов. Нет, он, конечно, уважаемый историк, но явно не последнее слово даже в марксистской философии истории.

[gest]

Последним словом был Сталин. В буквальном смысле слова.

[nik-pog.livejournal.com]

Не был. Были марксисты и после Сталина, и даже в России. Просто выводы их, примененные к России, были бы для советской власти весьма нелестны, поэтому вполне естественное развитие заминалось. Вы читали Семенова?

[gest]

"Не был".

Это смешно, потому что, когда Сталин был, он был последним словом на все сто двадцать процентов :).

Конечно, когда Сталин перестал быть, государственная религия сделала очередной хитроумный изгиб.

Семёнова я посмотрел. Но ирония в том, что как историк, он, мягко говоря, до Поршнева не дотягивает. Поршнев интересен именно как настоящий советский историк, который, в то же время, пытался быть правоверным марксистом, иншалла. Его коллеги этот марксизм в гробу видели.

[nik-pog.livejournal.com]

Тогда скорее в буквальном смысле слова "был". Потому что, хотя страсти по Сталину не утихают, его уже лет 60 как не стало. А марксизм уже лет 30 как утратил статус религии. А мир продолжает жить.

По-моему, Семенов как раз является правильным марксистом, в отличии от Поршнева. Поскольку люди, воспринимающие марксизм как религию, перестают тем самым быть марксистами. Равно как люди, воспринимающие гегельянство как религию, перестают тем самым быть последователями Гегеля.

[gest]

Потому что был ещё западный марксизм, который развивался, как философия, и породил всякие ответвления типа "фрейдомарксизма" и так далее.

Естественно, после исчезновения СССР, такой же философией стало возможно заниматься и у нас. Вот Семёнов ей и занялся. С точки зрения догматов марксизма, это ересь.

Это как если взять существование христианства, как господствующей религии, а потом посмотреть на творчество отдельных людей в пост-христианский период, в котором прослеживаются христианские мотивы. Это тоже интересно. Но к природе христианства, как такового, имеет уже меньшее отношение.

Ну вот как с точки зрения носителя традиционной христианской ортодоксии, вольное творчество американских сектантов-протестантов имеет к христианству весьма слабое отношение, по сравнению с догматами традиционных христианских церквей, таких как католическая или православная. Просто потому, что протестанты-сектанты могут придумывать своё, в очень широких пределах.

Естественно, я-то не имею ничего против людей, которые берут Маркса и, отталкиваясь от него, изобретают что-то своё. Я сугубо за.

Но Поршнев жил в СССР, и он был тем человеком, который ещё старался соизмерять все свои гипотезы с тем, что писал Маркс. (Хотя подавляющему большинству остальных советских историков Маркс был сугубо безразличен, за исключением необходимости демонстрировать формальную лояльность правящей идеологии.)

[nik-pog.livejournal.com]

Марксизм отличается от христианства тем, что не является религией, а является философией. Религия построена на вере, философия построена на доказательстве. В философии мы изо всех сил стараемся развить предыдущее учение, сказать новое слово, выйти на новый уровень понимания; в религии мы пытаемся, не дай Бог, такого не сделать, иначе нас обвинят в ереси и сожгут на костре.

Если бы философия была религией, мы бы, конечно, говорили, что Фихте - кантианский еретик, поскольку, отталкиваясь от Канта, развивает его и, в конечном счете, создает новую систему, делая ряд важных открытий. Шеллинг был бы еретиком от фихтеанства, Гегель, который впитал и развил мысли как того, так и другого, был бы кем-то вроде Магомета, однако, это все еще одна и та же школа, называемая немецким классическим идеализмом.

Естественно, Фихте соизмерял свои гипотезы с тем, что писал Кант, Шеллинг - с тем, что писали они оба, Гегель - со всеми перечисленными. Тот же Маркс соизмерял свои гипотезы с Гегелем, и сходство между ними, с моей точки зрения, больше, чем между Марксом и предшествующими ему материалистами. Но в философии слово "соизмерять" имеет другое содержание, чем в религии. В философии истории, по части которой проходят построения Поршнева, тоже.

Затычка в развитии марксизма в СССР как раз с тем и связана, что соизмерять стали либо по-религиозному, либо вообще никак. Стали важны некие "догмы", метод был забыт.

[http://users.livejournal.com/_hellmaus_/]

Это прекрасно и я жду продолжения.